среда, 29 мая 2024
,
USD/KZT: 425.67 EUR/KZT: 496.42 RUR/KZT: 5.81
Подведены итоги рекламно-медийной конференции AdTribune-2022 Қаңтар оқиғасында қаза тапқан 4 жасар қызға арналған мурал пайда болды В Казахстане планируется ввести принудительный труд в качестве наказания за административные правонарушения Референдум - проверка общества на гражданскую зрелость - Токаев Екінші Республиканың негізін қалаймыз – Тоқаев Генпрокуратура обратилась к казахстанцам в преддверие референдума Бәрпібаевтың жеке ұшағына қатысты тексеріс басталды Маңғыстауда әкім орынбасары екінші рет қызметінен шеттетілді Тенге остается во власти эмоций Ресей өкілі Ердоғанның әскери операциясына қарсы екенін айтты Обновление парка сельхозтехники обсудили фермеры и машиностроители Казахстана Цены на сахар за год выросли на 61% Научно-производственный комплекс «Фитохимия» вернут в госсобственность Сколько налогов уплачено в бюджет с начала года? Новым гендиректором «Казахавтодора» стал экс-председатель комитета транспорта МИИР РК Американский генерал заявил об угрозе для США со стороны России Меркель впервые публично осудила Россию и поддержала Украину Байден призвал ужесточить контроль за оборотом оружия в США Супругу Мамая задержали после вывешивания баннера в поддержку политика в Алматы Казахстан и Южная Корея обсудили стратегическое партнерство Персональный охранник за 850 тыс тенге: Депутат прокомментировал скандальное объявление Россия и ОПЕК решили увеличить план добычи нефти Рау: Алдағы референдум – саяси ерік-жігердің айрықша белгісі Нью-Делиде Абай мүсіні орнатылды «Свобода 55»: иммерсивный аудиоспектакль про выбор, свободу и январские события

Массовая политическая культура сталинизма как доминанта сегодняшнего дня

Сталинскому времени была свойственна дихотомия доверия: вождю доверяли, а власти и ее конкретным действиям – нет. Именно это наблюдается в сегодняшних российских обстоятельствах: символическое, иногда сакральное доверие к высшим институтам, воплощающим в себе идею государства, и высокая степень недоверия к любым интервенциям государства в обычную жизнь.

В сентябре 1935 года, уже тогда, когда «жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее», Сталин написал письмо Молотову о готовящейся новой советской Конституции: «В ней должно содержаться то, что уже достигнуто». Основной закон 1936 года зафиксировал главным образом то, что было «достигнуто» в голове самого вождя, а именно возникновение из пекла классовой борьбы единства «трудящихся», принципиальное признание ими непоколебимости политического режима, невозможность сопротивления ему и обязательность его поддержки.

Собственно, ради этого стоило бы затеять даже «свободные» выборы. А «всеобщность выборов», как с предельной прямотой раскрыл замысел всесоюзный староста Калинин, «позволит выявить и разоблачить прямых врагов Советской власти». Неучастие – признак нелояльности. Кто нелоялен и не един – тот уничтожается. Принуждение к электоральным процедурам, кстати говоря, осуществлялось вполне знакомыми сегодня методами – в ходе выборов в Верховный Совет в 1937 году все государственные автомобили в Москве были реквизированы для того, чтобы привозить больных и старых на избирательные участки.

Возвратный тоталитаризм

Механику придумывания парадной квазиреальности и реакцию на нее населения анализирует в своей книге «Конституция 1936 года и массовая политическая культура сталинизма» Ольга Великанова, профессор русской истории в Университете Северного Техаса. Технологии сталинской власти и массовая реакция на них имеют не только исторический смысл. И техника управления, и массовые настроения в авторитарных и тоталитарных режимах воспроизводятся почти буквально даже в обстоятельствах гораздо более мягких и модернизированных политических систем. Эффект колеи – и для тех, кто правит, и для тех, кем правят – воспроизводится безукоризненно.

Архетипы политической культуры на протяжении всей советской, а теперь и постсоветской истории оказываются, как пишет Великанова, необычайно устойчивыми и работают и сегодня. Исследователь перечисляет эти переходящие красные знамена общественных настроений: «отсутствие социальной солидарности, недоверие, высокая степень неудовлетворенности материальными условиями и неспособностью режима выполнять свои обещания, парадигма “мы vs они”, упование на социальные льготы, почитание лидера и миф осажденной крепости в поле внешней политики».

Получается, что сегодняшняя массовая политическая культура – это культура сталинизма. Она воспроизводится в те периоды советского и постсоветского развития, когда государство особенно интенсивно занимается политикой, вмешивается в экономику и уделяет внимание пропаганде ультраконсервативных идеологем.

Можно не соглашаться с концепцией постоянного воспроизводства «человека советского», которую развивают последователи Юрия Левады, но в таком случае придется признать устойчивость установок и восприятия мира «человеком сталинским». Авторитарная модель и идеология навязывается сверху, но предложение, идущее сверху, идеально входит в пазы со спросом, существующим внизу. Даже если этот спрос, как это было до тех пор, пока Путин не назвал гибель империи величайшей геополитической катастрофой, оставался спящим. И потребовались определенные усилия вплоть до присоединения Крыма, чтобы его разбудить.

Этот феномен Лев Гудков в своей новой книге называет «возвратным тоталитаризмом»: «Доминантой политической культуры была и остается в настоящее время специфика жизненных установок: ориентация на пассивное приспособление к произволу властей, выбор стратегии понижающей адаптации». Понижающая адаптация – это такой тип поведения, когда, например, снижение уровня жизни или негативные события в политике воспринимаются индивидами как new normal, новая нормальность.

Конституция 1936 года, формально дававшая почти европейские свободы, и должна была спровоцировать граждан СССР на более свободное поведение и открытое выражение мнений. Тем самым граждане саморазоблачались, выдавали себя, и тогда тоталитарному режиму было легче выявить недовольных.

Схожая ситуация возникла, когда чрезмерно рефлексирующие и активные граждане Советского Союза в годы хрущевской оттепели стали вести себя гораздо свободнее, в том числе начали организовывать небольшие неформальные структуры, ратующие, например, за подлинный марксизм-ленинизм. Парадоксальным образом именно в этот либеральный исторический период число осужденных за антисоветскую агитацию и пропаганду пошло вверх – государство, само открывшее политические шлюзы, охотно репрессировало чрезмерно раскрепостившихся людей.

Возможно, впрочем, что отчасти вожди верили в достигнутое единство, которое должна была подтвердить не только Конституция 1936 года, но и всесоюзная перепись населения 1937 года. «В день переписи (6 января 1937 года. – А.К.), – отмечает Великанова, – “Правда” предсказывала рост населения, грамотности и образования и настаивала на том, что религиозные убеждения практически искоренены».

Результаты переписных мероприятий оказались обескураживающими для власти – погрязшее в религиозных предрассудках и уже уничтожаемое своим государством население не желало расти. Власть пришла к выводу, что «перепись была проведена вредительски, имея предвзятой задачей доказать фашистскую ложь о смерти в СССР от голода и эмиграции из СССР в связи с коллективизацией нескольких миллионов человек». Зазор между воображаемой реальностью и приземленной действительностью пришлось заполнять расстрелами статистиков-«вредителей» и отменой результатов переписи.

Негативная идентичность

Сколько-нибудь непротиворечивое существование в обстоятельствах тотального присутствия государства во всем, включая ни на секунду не прекращающееся бормотание вездесущего репродуктора, возможно только в том случае, если реальность принимается как должное. К слову, роль радио, и на это обращает внимание Великанова, была огромной – иногда рядовой гражданин едва отличал свои мысли от навязанных и транслировавшихся.

Сталинскому времени была свойственна дихотомия доверия: вождю доверяли (если поклонение можно описать в терминах доверия), а власти и ее конкретным действиям – нет. Именно это наблюдается в сегодняшних российских обстоятельствах: символическое, иногда сакральное доверие к высшим институтам, воплощающим в себе идею государства, и высокая степень недоверия к любым интервенциям государства в обычную жизнь. Это хорошо было видно на примере массового избегания вакцинации от ковида.

Силовые институты государства, часто выходившие далеко за пределы легитимного насилия, могли и могут быть предметами страха и ненависти. Во всяком случае, если говорить о сегодняшнем дне, то страх массовых репрессий в последние годы резко усилился. Однако тем, кто применяет насилие, и доверия больше – в списке институтов, заслуживающих доверие, на первых местах армия, президент, ФСБ.

Насильники – они же и защитники. Это своего рода стокгольмский синдром, вырабатываемый в гражданах. Для того чтобы его поддерживать, нужно формировать ощущение внешней и внутренней опасности, четко структурировать образы внутреннего и внешнего врагов. Наша идентичность – негативная, она отталкивается от противного, ей нужен Чужой, ей нужен враг. Так формируется режим негативного консенсуса – на нас нападают, мы защищаемся, они – всегда плохие и бездуховные, мы – всегда хорошие, и у нас великая литература. Эта модель существовала при Сталине, живет и работает и сейчас.

К врагу надо испытывать ненависть. «Люди считали своим долгом ненавидеть», – отмечает Великанова, в том числе предъявляя характерные образцы дискуссии вокруг проекта Конституции, когда простые советские граждане с гневом обрушивались на предлагаемые (и это была своего рода провокация!) права и свободы: «Конфронтационный и консолидирующий типы мобилизации сочетались в 1936 году, но конфронтационный получал все большую поддержку».

Парадоксальным – но только внешне парадоксальным – образом благостно-добродушная Конституция служила своего рода увертюрой к эпохе Большого террора: того, кто не консолидирован, кто выпал из предписанной партией и Конституцией идентичности, могут ожидать только репрессии. Потому что он по сути своей нелегитимен, а значит, враждебен и опасен.

Идеологический дискурс позднего сталинизма продолжал питаться тем же ресурсом ненависти. Помимо Конституции, руководящих речей и Краткого курса истории ВКП(б), было еще искусство. И самым главным из них являлось кино. В двухтомном исследовании «Поздний сталинизм. Эстетика политики» профессор Шеффилдского университета Евгений Добренко приводит симптоматичные слова писателя Леонида Соболева, произнесенные во время обсуждения в феврале 1946 года второй серии «Ивана Грозного» Сергея Эйзенштейна: «Нужно полюбить опричнину».

Писатель Всеволод Вишневский в статье в «Правде» о фильме, где Иван Грозный представал «прогрессивным деятелем своего времени» и историческим прообразом Сталина, отмечал «страстную и страшную» борьбу царя «с внутренней язвой государства – с боярской оппозицией». Модель «плохих бояр» – как это знакомо. И в ходе обсуждений Конституции 1936 года отмечалась одна из целей демократизации избирательной системы – прогнать плохих бюрократов, «бояр», мешающих государю управлять страной. А они, бояре из кино, еще и низкопоклонствуют, пишут письма «немецким и польско-литовским князьям и панам». «И станет нашему зрителю понятно, почему Грозный рубил головы этим реакционерам».

Сталинская Конституция выполнила свою одноразовую одновременно консолидирующую и конфронтационную роль и уже в 1937-м, на первой большой волне государственного террора, осталась в статусе фанерной декорации. Что не помешало ей просуществовать более четырех десятилетий, когда уже другой лидер фиксировал в Основном документе окаменение застоя. А потом еще один лидер – достижения демократии. И еще один – формирование режима зрелой и полновесной автократии. 

Конституции обобщали, обольщали и обманывали. Почти неизменными или «возвратными» оказывались технологии власти, ее идеологические основы и массовая политическая культура потребителей конституций и пропаганды.

Андрей Колесников, Московский центр Карнеги

Оставить комментарий

Политика

Страницы:1 2 3 4 5 6 ... 33